Вячеслав Иванов
Валерий Брюсов
I
Слава, заслуженная Валерием Брюсовым, художником
слова, беллетристом, драматургом, переводчиком, критиком,
ученым, общественным деятелем, но прежде и главнее всего
лирическим поэтом, - делает его в эти дни предметом
грандиозного, можно сказать, национального, чествования.
Наш наркомпросс приветствует его как
"писателя-революционера, доблестного двигателя новой
социалистической культуры"; наш университет - как "звено,
связующее лучшие стороны старой культуры и новой".
Подобные же приветствия донеслись до него, без сомнения,
и от множества других центров общественной деятельности
искусства и мысли.
Когда же умолкнет современность, настанет черед
сказать свое слово о нем и потомству.
Истинный поэт "божией милостью", передает он и
отдаленным поколениям свое имя и лучшее из им созданного.
И хотя бы многое, пусть даже большая часть - из
написанного стало со временем лишь историко-культурным
материалом, довольно будет и остатка, проверенного в
горниле народной памяти, чтобы из рода в род освежалась
зелень его неувядающего венка.
14 декабря Валерию Брюсову исполнилось 50 лет от
роду. Бальмонту ныне 56 лет. Мережковскому - 57. Начало
поэтической деятельности Брюсова принадлежит ранней поре
русского символизма, хотя, в пределах этого периода
Брюсов - поэт уже не первого, а второго "призыва".
Эта ранняя пора была отмечена для молодой русской
поэзии преобладающим влиянием французских декадентов.
Рядом с Эдгаром По, образцами являлись Бодлэр, Верлэн,
Малларме. Позднее иные источники стали питать русскую
школу символистов, которые, подобно Александру Блоку и
Андрею Белому, поэтам третьего "призыва", французов уже
чуждаются и живо сознают свою преемственную связь с
Владимиром Соловьевым, с Фетом "Вечерних огней", с
Достоевским и с Тютчевым. Согласно исследованиям
профессора Ф. А. Брауна и его ученика профессора
Жирмунского, в русском символизме этой позднейшей поры
воскресают предания первого немецкого романтизма времен
Новалиса; школа явно обнаруживает уклон к мистицизму, и
Валерий Брюсов от нее обособляется, и даже избегает
именоваться символистом.
На долгое время Брюсов - сторонник "искусства для
искусства". Он боится подчинить его метафизике или
религии. Все идеалистическое и отвлеченное его
отталкивает. Позитивное и конкретное любит он. Его
пленяет осязательное и монументальное: и это влечение к
"l'art robuste" (искусству твердому и прочному) сближает
его с направлением французского "Нового Парнаса". Пусть
посвящает он порой свои досуги Верлэну, пусть посвящает
эпиграфом завет последнего: "Музыка прежде всего": верх в
его поэзии одержат скульптура, рисунок и красочность, и
погоня за ясностью, отчетливостью и строгостью форм
уводит его от новых исканий мало-помалу назад, к
традициям эпохи, именуемой классическою.
II
Итак, Брюсов хочет быть классиком. Он - римлянин (не
грек) по своим вкусам и предрасположениям. Он делается
знатоком Рима, как это явствует из его научных этюдов о
поздней римской литературе, из его эрудитского романа
"Алтарь Победы", из его монументального перевода Энеиды
Вергилия, который в его словесно точной и намеренно
тяжеловесной передаче, кажется Эппиом. Его стих
приобретает звон металла, упругость мощной мускулатуры и
классическую законченность: он строен и прочен, как
бронзовое изваяние. Но душа поэта остается романтической.
Романтичны его склонность к экзотическому, его культ
страсти, экзальтация чувственности, преломление
повседневной жизни в призме мечтательности, превращение
мифа в балладу, поза и жест героя мелодрамы, игра с
таинственным, пафос "рокового" и "неизбежного". Это
романтическое содержание не умещается в классических
формах: ему нужны все возможные формы, все мыслимые
объекты романтизации, ≈ и всеми с равною легкостью
овладевает гибкий и всеотзвучный талант. На все, что ни
есть в мире, хочет поэт откликнуться; но не как
Пушкинский поэт-эхо отдает он каждый проснувшийся звук, а
как Эолова арфа, которая, повторяя тон, сохраняет
собственный тембр. Брюсов поет на все голоса,
"стилизует", имитирует довольно счастливо Жуковского и
порой столь неудачно, как в продолжении "Египетских
ночей", Пушкина, меняет одну за другой все манеры, от
декадентской до футуристической, собирает "все напевы".
Но эта многострунность граничит с эклектизмом; а
готовность "равно прославить и господа, и дьявола" и
убеждение, что "все в жизни лишь средство к созданью
певучих стихов",- проистекающие из заблуждения, будто
можно быть всечеловеком и все-поэтом, отрекшись от своего
лица,- возводят этот эклектизм в принцип. С другой
стороны, само искусство поэта понятое как техника, встает
врагом его лирической свободы, и присущее Брюсову
пиитическое спортсмэнство, жажда "агона" или состязания,
желание "побить рекорд" уводят его на ложные пути вроде
поисков труднейшей и ужаснейшей рифмы, как "сковывающи" и
"очаровывающие", "липовые" и "всхлипывая", или сложения
стихов, которые можно читать одинаково с начала к концу и
с конца к началу. Но, как бы ни насиловал из каприза
поэт-деспот свою царственную и нежную музу, она все же
поет, в промежутки между "опытами", дивные и истинно
вдохновенные песни, свидетельствуя об огромности того
дарования, какого ничто не в силах исказить или
надорвать.
III
Валерий Брюсов любит Виктора Гюго, и любовь эта нам
понятна: есть между обоими поэтами глубокое сродство.
Талант обоих по преимуществу талант слова; изобилие обоих
- словесное изобилие, свергающееся ниагарами
бурно-патетической речи с обрывов смело и причудливо
громоздящейся фантазии. Обоим свойственны ораторское
воодушевление и риторический строй; быстро вспыхивает в
обоих энтузиазм и ищет излиться в громогласном
витийствовании. Музыка обоих сложена не для камерного
исполнения, но для широких пространств; оба охотно
восходят на трибуну. Обоим потребно и желанно все
массовое ≈ в огромности замыслов, в избытке звучных слов,
в колоссальном размахе и нагромождении ярких образов, в
искании мощных эффектов, в жажде широкого охвата всей
жизни и массового отзвучия в душе современности. Обоим,
зачинателям и бойцам по темпераменту, Аполлон предстоит в
грезе неразумным с крылатою спутницей ≈ богиней Победы.
Оба, по природе будучи ораторами,≈ импровизаторы по
природе.
Для обоих "вдохновение" значит "восторг". Silentium
Тютчева ("молчи, скрывайся и таи...") обоим равно чуждо:
быть может, обоим нечего скрывать от "дневных лучей".
Странное, поражающее и фантастическое - общие черты
обоих, как повествователей. Верхарн, оратор, родился из
духа Виктора Гюго: он особенно любезен Брюсову, который
сделал его имя популярным в России и является лучшим его
переводчиком.
IV
Брюсов прекрасен, когда с необыкновенным огнем в его
черных глазах, и своеобразным быстрым чеканом рифм читает
он вслух свои новые стихи, мгновенно схватывает весь
замысел и все оттенки его выражения, вспыхивает радостно
от удачного образа или звука и в немногих словах чутко
оценивает выслушанное и с безошибочною меткостью мастера
находит почти неуловимое совершенство или несовершенство.
Его печатные критики, при всей их точности и
определительности, суховаты и порой бесцветны в сравнении
с его устной критической беседой, проникнутой
художническим энтузиазмом.
В течение долгих лет Брюсов-критик был верховным
судьей и направителем нашей поэзии: несравненным
наставником молодых художников слова остается он и
доныне.
Его работоспособность изумительна; чрезвычайно
высока литературная продуктивность этого замечательного
полиграфа. Лирика, поэмы, драма, повести, романы,
стихотворные переводы, критические и историко-
литературные статьи, ученые работы (особенно по
исследованию текстов Пушкина) заполнили бы длинный ряд
томов, полного собрания его сочинений. Стихи
(оригинальные или переводные) пишет он ежедневно в свой
час, как монах, становящийся на молитву. К этому
присоединяется широкая деятельность общественная,
административная, редакционная, профессорская. Его
творчество, его плодовитость, его энергия не оскудевают с
годами. Тот же юношеский огонь, та же упругость воли и
мысли, та же неистощимость фантазии, та же вдохновенность
и воля борьбы, та же рыбья зоркость глаза и чуткость уха,
та же мощь и грация благородного и хищного зверя.
V
Из русских символистов двое вплотную подошли к темам
современной революции: Александр Блок, преимущественно в
своих "Двенадцати", и Валерий Брюсов. Первый, как
искатель исстрадавшийся от безвыходности всех прежних
путей, исступленно звавший Россию "какому хочет чародею
отдать разбойничью красу",- и как ясновидящий, прозревший
в снежной вьюге и в мелькавших красных лоскутах
революционного знамени какого-то Христа "в белом венчике
из роз" со струящимся позади ручейком красной крови,-
одним словом, как человек, к действительной революции
непричастный; другой - как член коммунистической партии и
официальный, академический певец революции, восславивший
ее во многих громких одах.
При неполном соответствии обоих предмету воспевания
предмету воспевания, все же оказалось, что
Блока-революционера глубже тронули современность и
уловили нечто для нее более заветное, чем непререкаемые
тезисы и блистательные метафоры революционера Брюсова.
Первый больше страдал, томился и отчаивался вместе с
Россией до наступления красных дней, когда же они
предстали ему "черным вечером, белым снегом и ветром",
крикнул им исступленное: "Осанна" с пронзающим душу
надрывом; второй, давно уже заявлявший, что поэт с
народом, когда народ сознает себя не толпою рабов и
сумеет зажечь действительный пожар, сразу огляделся в
происходящем и возрадовался, оказавшись не на тропинках
одиноких блужданий, а на исторической магистрали. Раньше
не хвалил он "мятежных звонарей" на общественной
колокольне, находя их недостаточно "искусными", теперь же
уверенно слил свой голос со всенародным набатом.
Преклонение перед исторической мощью глубоко заложено в
его природе, идет ли дело об ассирийском Ассаргадоне, или
же о революционном пролетариате. Самих гуннов, чей
"чугунный топот" расслышал поэт на "еще неоткрытых
Памирах", гуннов, которые его "уничтожат", и именно за
то, что они его "уничтожат", встречал он когда-то
"приветственным гимном". Пролетариат же с его новой
культурой, основанной на машине, был естественно близок
певцу города, певцу дерзновенных пионеров авиации,
восторженному певцу машины. Обращение Брюсова в новую
веру было искренне, как любовь его раба, прикованного к
ложу прекрасной и безжалостной египетской царицы. Это
была страсть, а в страсти Брюсова есть что-то женское,
отдающееся, услаждающееся своим подчинением, приемлющее
страсть как рок.
"Любовь находит черной тучей",- поет он и создает
своего Антония, своего героя повести "Огненный ангел".
Без боли сжег он все прошлое, кроме искусства,
которое любит больше всего и которого сжигать было
ненужно, и отважно ступил на палубу своего "Арго",-
потому ли, что окончательно разуверился в милом его
сердцу "третьем Риме", или потому, что, отплывая, мнил,
что только волшебный корабль принесет его в тот же
"третий Рим".
Баку, декабрь 1923 г.
[Источник: http://www.rusmysl.ru/1999I/4255/425527.html]
|
